1941-1945… Все дальше от нас те страшные события. Мы привыкли к мирному небу, спокойному сну и слово «война» стало для поколений, рожденных в мирное время, просто словом. Как-то даже обыденно мы воспринимаем блага МИРА: чашку утреннего кофе, прогулку под пение птиц, посиделки с подружками, туристическую поездку к морю… Наверное, лишь поняв, что эти мирные будни бесценны, мы будем ценить их больше. И чаще думать о тех людях, которые героически отдали свои жизни, чтобы мы имели эти блага сегодня.

9 мая! День Победы! Это не просто праздник. Это день памяти и надежды, скорби и радости, день славы и самоотверженности.хотимск

О Великой Отечественной написано сотни книг, снято сотни фильмов, тем событиям посвящено миллионы  стихов и песен. Но и этого, кажется, мало. Ведь все равно находятся люди, которые жаждут изменить историю, переписать ее строки, заставить верить молодое поколение, что все было «не так страшно». И ведь некоторые верят…

А что помнят о войне немцы? Что мы знаем об их восприятии тех событий? Советский народ знал, что защищает Родину, а во что верили они?  Может лучше зная их восприятие Великой Отечественной, мы поймем, что нам есть чем гордиться, во что верить?

Для этого обратилась к воспоминаниям солдат Вермахта. Оказывается, им было страшно, а потом стыдно, а их потомки теперь знают, что война — это всегда плохо, в какую «правдивую идеологию» ее не наряди…

Из воспоминаний немецкого солдата Гельмута Клауссмана:

«Я начал служить в июне 41-го года. Но я тогда был не совсем военным. Мы назывались вспомогательной частью и до ноября я, будучи шофёром, ездил в треугольнике Вязьма-Гжатск-Орша. Мы возили боеприпасы, продовольствие.

Вообще перебежчики были с обеих сторон, и на протяжении всей войны. К нам перебегали русские солдаты и после Курска. И наши солдаты к русским перебегали. Помню, под Таганрогом два солдата стояли в карауле, и ушли к русским, а через несколько дней мы услышали их обращение по радиоустановке с призывом сдаваться. Я думаю, что обычно перебежчики – это были солдаты, которые просто хотели остаться в живых. Перебегали обычно перед большими боями, когда риск погибнуть в атаке пересиливал чувство страха перед противником.

Потом меня отправили в учебный гарнизон в унтер-офицерскую школу, и после нее, весной 42-го года, я попал служить в 111-ю пехотную дивизию…

В начале войны главным тезисом пропаганды, в которую мы верили, был тезис о том, что СССР готовился нарушить договор и напасть на Германию первым. Но мы просто оказались быстрее. В это многие тогда верили и гордились, что опередили Сталина.

Но потом, когда мы оказались в глубине Союза и увидели, что военной победы нет, что мы увязли в этой войне, то возникло разочарование. Пропаганда стала говорить, что теперь мы уже не можем отступить, иначе коммунисты на наших плечах ворвутся в Рейх. И мы должны сражаться здесь, чтобы обеспечить условия для достойного Германии мира. Многие ждали, что летом 42-го Сталин и Гитлер заключат мир. Верили, что Сталин помирится с Гитлером, и они вместе начнут воевать против Англии и США. Это было наивно, но солдатам хотелось верить.

В армии следили за моральным состоянием строго. Не разрешалось вести «пораженческих разговоров» и писать «пораженческих писем». За этим следил специальный «офицер по пропаганде». Однажды в нашей дивизии расстреляли солдата, который написал домой «пораженческое письмо», в котором ругал Гитлера. А уже после войны я узнал, что за годы войны за такие письма было расстреляно несколько тысяч солдат и офицеров!

Отношение к местному населению, к русским, белорусам, у нас было сдержанное и недоверчивое, но без ненависти. В общем, отношение к местному населению было правильно назвать «колониальным». Мы на них смотрели в 41-ом, как на будущую рабочую силу, как на территории, которые станут нашими колониями.

К украинцам относились лучше. Потому что многие украинцы встретили нас очень радушно. Украинские девушки легко заводили романы с немцами. А вот в Белоруссии и России это было огромной редкостью.

Однозначно советская артиллерия намного превосходила немецкую. Красные части всегда имели хорошее артиллерийское прикрытие. Все русские атаки шли под мощным артиллерийским огнём. Они очень умело маневрировали огнём, умели его мастерски сосредотачивать. Отлично маскировали артиллерию. Танкисты часто жаловались, что русскую пушку увидишь только тогда, когда она уже по тебе выстрелила.

Мне повезло, что русские танки я почти не встречал. На нашем участке фронта их было мало. А вообще у нас, пехотинцев, всегда была «танкобоязнь» перед советскими танками. Это понятно. Ведь мы перед этими бронированными чудовищами были почти всегда безоружны.

В Вермахте всегда была большая дистанция между солдатом и офицером. Они никогда не были с нами одним целым. Несмотря на то, что пропаганда говорила о нашем единстве. Офицеры обычно с нами, солдатами, общались очень мало.  Ещё большей эта дистанция была между нами и высшим командованием. Мы для них были просто пушечным мясом. Никто с нами не считался и о нас не думал…».

Из книги Роберта Кершоу  «1941 год глазами немцев»:

«Во время атаки мы наткнулись на легкий русский танк Т-26, мы тут же его щелкнули прямо из 37-миллиметровки. Когда мы стали приближаться, из люка башни высунулся по пояс русский и открыл по нам стрельбу из пистолета. Вскоре выяснилось, что он был без ног, их ему оторвало, когда танк был подбит. И, невзирая на это, он палил по нам из пистолета»!  (Артиллерист противотанкового орудия).

«Мы почти не брали пленных, потому что русские всегда дрались до последнего солдата. Они не сдавались. Их закалку с нашей не сравнить…» (Танкист группы армий «Центр»).

«В такое просто не поверишь, пока своими глазами не увидишь. Солдаты Красной Армии, даже заживо сгорая, продолжали стрелять из полыхавших домов» (Офицер 7-й танковой дивизии).

Из описания атаки на Брестскую крепость:

«Там, где русских удалось выбить или выкурить, вскоре появлялись новые силы. Они вылезали из подвалов, домов, из канализационных труб и других временных укрытий, вели прицельный огонь, и наши потери непрерывно росли…» (Неизвестный).

Сводка Верховного командования Вермахта (ОКВ) за 22 июня сообщала: «Создается впечатление, что противник после первоначального замешательства начинает оказывать все более упорное сопротивление». С этим согласен и начальник штаба ОКВ Гальдер: «После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям. Для солдат 45-й дивизии Вермахта начало войны оказалось совсем безрадостным: 21 офицер и 290 унтер-офицеров (сержантов), не считая солдат, погибли в ее первый же день. За первые сутки боев в Союзе дивизия потеряла почти столько же солдат и офицеров, сколько за все шесть недель французской кампании…»

Эрих Менде, обер-лейтенант из 8-й силезской пехотной дивизии, вспоминает разговор со своим начальником, состоявшийся в последние мирные минуты, вечером 20 июня 1941 года: «Мой командир был в два раза старше меня, и ему уже приходилось сражаться с русскими под Нарвой в 1917 году, когда он был в звании лейтенанта. «Здесь, на этих бескрайних просторах, мы найдем свою смерть, как Наполеон», — не скрывал он пессимизма… Менде, запомните этот час, он знаменует конец прежней Германии».

Генерал-майор Гофман фон Вальдау, начальник штаба командования люфтваффе через 9 дней после начала войны писал в своем дневнике: «Качественный уровень советских летчиков куда выше ожидаемого… Ожесточенное сопротивление, его массовый характер не соответствуют нашим первоначальным предположениям. Советские пилоты — фаталисты, они сражаются до конца без какой-либо надежды на победу и даже на выживание». Стоит заметить, что в первый день войны с Советским Союзом люфтваффе потеряли до 300 самолетов. Никогда до этого ВВС Германии не несли таких больших единовременных потерь.

В немецких войсках быстро вошла в обиход поговорка «Лучше три французских кампании, чем одна русская».

А вот отрывки из писем немецких солдат домой:

«Это серьезная война, серьезная и отрезвляющая. Наверное, она отличается от того, какой вы, папа, ее представляете; она не настолько ужасна — потому что для нас в вещах, которые считаются ужасными, осталось уже не так много ужасного. Иногда мы говорим: «Будем надеяться, что это скоро кончится». Но мы не можем быть уверенными в том, что это кончится завтра или послезавтра…»

«…Франция… Как давно это было и как прекрасно. Как же отличаются эти две страны, эти две войны! Мы надеемся однажды вернуться. Достаточно ли с меня? Было время, когда я и люди моего поколения говорили «да», думая, что понимаем. Мы слышали и читали о войне и приходили в возбуждение, так же как более молодое поколение сегодня приходит в возбуждение, когда следит за новостями. Но теперь мы знаем, что война совершенно не похожа ни на одно из описаний, каким бы хорошим оно ни было…»

Подобных воспоминаний-описаний можно найти сотни. О чем они говорят нам? Только ли о бессмертном подвиге наших дедов и прадедов? Мне кажется, есть во всей этой информации и еще один, наверное, самый важный смысл: ВОЙНА НИКОГДА И НИКОМУ НЕ ПРИНОСИЛА РАДОСТИ!

Не может быть среди боли и страдания, страха и унижения радости или счастья. Война не может и никогда не сможет, какой бы благородной идеей она не была приукрашена, быть благом. Она и есть главный враг. Это надо понимать современным белорусам.

Мир, который мы имеем, есть такое счастье, что его невозможно ни с чем сравнить. Его надо беречь и ценить. На веки вечные! Как завещали своими жизнями наши героические предки.

Интересовалась Анна Мавич

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ