Воспоминания Виктора Старосветского из Ветки

Воспоминания Виктора Старосветского из Ветки

211
0
ПОДЕЛИТЬСЯ

То, о чем я сейчас поведаю вам — это не небылицы, не плод бессонных ночей престарелого пенсионера. Это быль, три мгновения моего далёкого-далёкого детства. Да такого ведь и нарочно не придумаешь, такое и во сне не соснится. И такое, еще добавлю, до конца дней своих не забывается.

Это сегодня случается: иду туда, на ходу забывая куда и за чем иду, ищу запропастившиеся куда-то очки с… очками на носу. А вот детство, детские годы…

Я хоть сейчас, в любую минуту, хоть спросонья могу перечислить поголовно и поименно первоклассников Ветковской школы набора 1944 года. Нас было в классе 22 ученика. Это почти столько, сколько сейчас обучается и воспитывается деток в Ветковском УПК со всей Батаевщины. А ведь тогда, в сорок четвёртом, кроме Ветковской школы тут работали ещё Дубровская семилетка, начальные школы в Батаево, Еленовке, Ивкиной Слободе.

Ур-ра! Мой тата вярнуўся!

З першага дня ў першым класе, з першага ж уроку я патрапіў у ціскі: справа — сцяна з партрэтам вусатага дзядзькі і подпісам вялізнымі літарамі «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство», злева — Толік Марчанка, мой сябра, хоць і пасяліліся яны ў майго дзядзькі Міхалкі Багачова зусім нядаўна. Яны — гэта Толік і яго маці, «фельчарка». Бацька Толікаў давіў фрыцаў пад Курскам, пад Бабруйскам, вызваляў на сваім танку Мінск, дайшоў да Кенігсберга, там ён і трапіў у бяду: танк згарэў, а танкіст, Толікаў тата, зараз «на рамонце» ў Грузіі.

І яшчэ Надзея Лук’янаўна, наша настаўніца, падсадзіла да нас Маню Стральцову — «для парадку за партаю». Тры вучні за партай — тады было нормай. У нас з Толікам усё было агульнае, як на калгасным двары ці на партызанскай паляне, а Маня, выскачка і ябеда, усё гарадзілася ад нас прамакашкай ці далонню левай рукі. Кулацкая натура. Хоць і жылі яны таксама бедна-бедна, як і ўсе.

Прайшла восень, працягнулася зіма. Вось і вясна, нарэшце. Да гэтага Толік, па-мойму, ніколі не спазняўся на ўрокі. На гэты раз ён здзівіў мяне. Занепакоілася і Надзея Лук’янаўна: «Што з Марчанкам?» — пытаецца ў мяне.

І толькі яна прамовіла такое, як на класным парозе, як чорт з табакеркі, паяўляецца Толік. Без стуку ў дзверы, без дазволу, як вучыла нас настаўніца. І ў танкісцкім шлеме!

— Ур-ра! Мой тата вярнуўся! — з грудзей ва ўсю моц голаса сямігадовага хлопчыка вырвалася радасць майго сябра. Твар Толіка ззяў, як вясёлка пасля страшэннай і працяглай навальніцы. У хуткім часе шчаслівая сям’я з’ехала на радзіму, кудысьці ў Падмаскоўе.

Петушка и Кукух

Было это, по-моему, в седьмом классе.

Однажды наш учитель русского языка и литературы Григорий Григорьевич Елисеенко в конце урока «обрадовал» нас: басню Крылова «Кукушка и Петух» выучить наизусть к следующему уроку.

Признаться, ох, как не любил я это «наизусть». Наизусть я не любил ни стихи, ни прозу, ни тем более, басни. Я больше всего любил побегать с ребятней по улице.

Короче говоря, задание Григория Григорьевича я не выполнил на этот раз. А в те времена в нашей школе — да скорее всего и не только в нашей — ко всем прочим наказаниям, воздействиям на нерадивых учащихся применялось, и небезуспешно, прямо-таки скажу, оставлять детей после уроков, «без обеда», как тогда говорили.

Чувствуя за собой грешок, на этот раз я, обладая опытом, украдкой от матери ухватил со стола блин потолще, сунул его в торбочку между книг и тетрадок и подался в школу.

И вот «долгожданный» урок литературы. Не успел Григорий Григорьевич усесться за стол, раскрыть классный журнал, как рука нашей выскочки Мани Стрельцовой взмыла к потолку. Мои руки тянуло к полу, все мое тело — под парту: пронесет или не пронесет меня на этот раз?

Маня начала у доски: «Петруха и Кукуха». Басня Ивана Андреевича Крылова.

Класс на секунду-две-три мертвецки затих. Затем как рвануло его смехом! Сперва я даже и не понял, что вдруг случилось. Когда и до меня дошло, я даже обрадовался промашке нашей отличницы.

А Маня не растерялась. Слегка улыбнулась, даже ничуточку не покраснев, отчеканила басню, как всегда на «пятерку».

— Ну что ж, Стрельцова, — «пять», — подтвердил мои догадки и учитель: — Правда, заминка вышла, но лошадь и о четырех, бывает, спотыкается. Правду я говорю, ребята? — обращается он к классу.

— Когда конь спотыкается, его плетью греют. — Это Петя Дрозд отзывается с задней парты.

— Согласен с тобой, Дроздов. Я согласен, — не возражает Григорий Григорьевич. — Вот сейчас ты у доски и покажешь Стрельцовой, как надобно читать такие вещи, как басня «Кукушка и Петух». Прошу к доске.

Дрозд, долговязый подросток — в школу ему надо было бы еще в 1941-м, — не спеша и долго возился, выпутывался из-за парты и, наконец, тронулся к доске. Шел как на Голгофу. «Вот и напарник мой после уроков», – сразу же сообразил я.

Дрозд дошел. Дрозд молчит, разглядывая свою потрепанную обувку.

— Ну что молчишь, Дроздов? Давай рассказывай. Начинай, — подгоняет учитель.

Дрозд молчит. Молчит, как партизан. Наконец, переступая с ноги на ногу, выдавил: «Кукушка хвалит Петуха за то, что хвалит он Кукушку».

И снова класс взорвался от смеха. Митю Узкого, из Батаева, так рвануло, что криком закричал на весь класс:

— Кукух! Кукух! Кукуух! У нас теперь в классе Петушка и Ку-у-кух!

Вот так с того урока Маня Стрельцова стала Петушкой, ну а Дрозд, конечно, — Кукух.

После окончания нашей семилетки Кукух съехал куда-то в Донбасс. С Петушкой мы вместе заканчивали Березковскую СШ, после школы наши дороги разошлись: Маня закончила Одесский мединститут, на работу ей по распределению выпала Кировоградская область, там она вышла замуж за хохла, там и пустила глубокие корни. Ну, а я навечно прикипел в своей Ветке.

Да! Забыл рассказать о финале того памятного урока. Напрасно я волновался, чтоб не попасть в компанию Дрозда-Кукуха — на этот раз гроза меня миновала. И свой страховой блин я съел на первой же перемене.

«Я иду пока вру»

Я сваю сямігодку скончыў у 1951 годзе. Паўстала пытанне: куды пайсці далей вучыцца? Старэйшыя з маіх аднакласнікаў — некаторым з іх на той час споўнілася па 16-18 год — падаліся ў гарады: хто ў тэхнікумы, хто ў вучылішчы, а некаторыя і ўвогуле засталіся працаваць у калгасе — тут жа ў Ветцы — і чакаць сватоў ці павестку з ваенкамата на тэрміновую службу ў арміі. А так як я на той час адносіўся да катэгорыі «саплякоў», на сямейным савеце было вырашана накіраваць мяне ў восьмы клас звычайнай сярэдняй школы. Толькі куды? Якой школы? — рашаў савет.

Самая бліжэйшая ад нас такая школа на той час была ў Бярозках — 15 км, але дарога да яе была — усе лес, лес і балоты. Удабавак той шлях яшчэ перасякала Бесядзь, з яе рызыкоўнымі пераездамі і кладкамі. Карацей кажучы, дарога ў Бярозкі была пад сілу не кожнаму. Быў яшчэ варыянт — у Хоцімск, 30 км да школы, некаторыя падаваліся і ў Сураж на Браншчыну — 25 км.

Я ўжо даўно, яшчэ да таго сямейнага савета, вырашыў падавацца толькі ў Сураж. Справа не толькі, што туды дарога хоць бокам кацісь — і ўсё полем і полем. Справа ў тым, што там ужо роўна год правучыўся мой лепшы сябра нашага дзяцінства — Толік Касцянкоў.

Жылі мы з ім амаль па-суседску, а раслі як адно цэлае: разам бегалі ў лес, разам лавілі рыбу — у нашай Войскай, разам прымалі ў яе прыбярэжнай гразі сонечныя і гразевыя ванны, зноў купаліся. Потым разам грабілі птушыныя гнезды, рабілі налёты на чужыя сады і агароды.

Толькі ў Сураж!

І толькі ў Суражы я пачуў такую навіну: Толік застаўся надругі год у восьмым класе, з-за правалу па рускай мове і літаратуры. Толіку было заданне на восеньскія іспыты па рускай мове і літаратуры. Толік іх праваліў і застаўся надругі год у 8-ым класе. А Толік дагэтуль мне ні слова аб гэтым!

Толькі ў Суражы ў апошніх чыслах жніўня, калі мы з бацькам ужо здалі там дакументы на мяне ў школу, калі пачаліся пошукі жытла для мяне высветлілася — Толік другагоднік.

Няўдачы кожнага з нас падсцерагаюць. Але ж, Толік! Навошта ты хаваешся ад мяне? Ад свайго сябра?

Аказалася, і на восеньскіх іспытах ён рускую мову «праваліў»: па дыктанту — «два», адказ на дадатковае заданне — зусім абрагочышся. Толіку было прапанавана праспрагаць словазлучэнне «я иду по ковру» і ён «адмачыў» такім чынам: «я иду пока вру», «ты идешь пока врешь», «он идет пока врет»… У множным ліку аналагічна: «мы идем пока врем»…

З боку настаўнікаў заданне юнаку было, вядома, правакацыйнае, як я зараз лічу, а тады мяне мучыла адно: «Чаму? Чаму ўсё лета ён маўчаў, што «заваліў» рускую мову? Чаму ўтайвае зараз, што яго пакінулі на другі год у восьмым класе? Чаму»?

— Ты струсіў, Віця, — вяртаючыся за маімі дакументамі ў школу, сказаў мне бацька: — А мы ўжо і з кватэрай вырашылі пытанне. — Ты струсіў.

Не, тата.

Виктор Старосветский, д. Ветка

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ