Очерк Надежды Ковалевой, учителя русского языка и литературы СШ №2 (в сокращенном варианте. Продолжение. Начало в №35-36 от 6 мая 2017 г.) 

Афанасью Яковлевну мы узнали сразу: миловидная, с тонким румянцем на высоких скулах, худенькая, аккуратная, улыбчивая.

В уютном, гостеприимном доме дочери Софьи Гришиной, куда мы пришли для беседы с бывшей узницей, все располагало к душевному разговору. Чувствовалось, что пожилой человек согрет любовью и вниманием родных, а его воспоминания дороги для них и святы.

Афанасье Яковлевне исполнилось пятнадцать лет, когда деревню оккупировали немцы. Отец Яков Кузьмич работал перед войной продавцом в магазине, в армию не был мобилизован, и когда пришли немцы, все время держал связь с партизанами.

Бывало, мать напечет хлеба, ночью придут партизаны, заберут. Мама скажет: «Ничего, я вам, дети, преснаков напеку — целы будем». Одежду, обувь в отряд передавали. Соседи были очень хорошие: знали, что они держат связь с партизанами, но никто не выдал.

Полицаями и старостой составлялись списки для набора в Германию. Прошло уже два набора, но их семью пока не трогали. К концу лета 43 года немцы будто озверели: чувствовали они свой конец.

В начале сентября, числа 3-4-ого, рано утром пришел полицай Иван Сыроежкин и сказал отцу: «Готовь дочку в Германию!» Родители застыли в растерянности. Чтобы Хоня не успела никуда скрыться, тут же за ней явились еще два полицая, приказали быстро собирать вещи. Мать, плача, положила кусочек сала, хлеб, кое-какую одежонку.

Уже в Хотимск, где их держали под стражей в здании бывшей еврейской школы, отец принес ей овчинный полушубок. Потом этот полушубочек сослужил добрую службу: в холодное время в Германии он согревал не только Хоню, но и спасал от холода её подруг.

9 сентября посадили на машины и повезли в направлении Коммунар. Всего лишь минуты на 2-3 остановились машины у Боханов. Дедушка Хони Кузьма Яковлевич пришел попрощаться с внучкой, но споткнулся на дороге, упал, заплакал, бедный. Он думал, что видит её в последний раз. А сколько плакали все!

На станции в Климовичах загнали в вагон для перевозки скота. Не помнит АфанасьяЯковлевна сколько дней были в пути. Привезли куда-то, говорят: «Это Лоторингия».

Сначала отправили их в фильтрационный лагерь, где каждого, как и положено у немцев, взяли на строгий учет, выдали личный номер. До сих пор помнит Афанасья Яковлевна свой номер — 2563, а у подруги Шуры Костюшкиной — 2562. На рукаве нашивка «ОST». Так обезличивали людей фашисты, растаптывали человеческое достоинство.

Попала Хоня на завод в город Райнбах. Здесь делали цемент, бумагу. Здесь она узнала, что такое каторжный труд. На носилках таскала щебенку для раствора. Все тело болело, ныла спина, но не дай бог упасть или серьезно заболеть — тогда конец! А еще им делали какие-то уколы и брали кровь. Никто ничего не объяснял.

Молодые девчонки в изгнании не понимали, что такое «не хотеть есть». Есть хотелось днем и ночью, даже во сне. На обед отводился час. Давали баланду: брюква, капуста плавает в воде, никакого мяса или косточки и в помине не было. Это пойло пили прямо из мисок. Кусочек хлеба да малюсенький, с ноготок, кубик маргарина, как правило, испорченный, позеленевший. На ужин — одна вареная картофелина в кожуре, и то не всегда.

Хоня  подружилась с девушкой из Полесья Марией Кашеед. До этого Мария находилась в каком-то страшном лагере на болоте. Там почти все умерли, а их, уцелевших, отправили сюда.

Бывало, посылали на работы к хозяевам. Вязали жито в снопы, сушили сено, делали все, что прикажут. Здесь уже давали хлеб. Почему-то хозяева просили выбрать девчат с Могилевщины, говорили, что хорошо работают.

К весне 45 года все уже знали, что фронт близко, советская армия освобождает Европу. Американцы стали чаще бомбить, и узники больше времени проводили в бомбоубежище, куда прятались под вой сирены.

Однажды после сигнала «отбой» возле входа в убежище немцев не оказалось, и все ринулись в столовую, потом взломали склад, похватали там одежду какую-то, обувь (деревяшки), одеяла. Немцы вскоре появились, все отняли, избили каждого, у кого обнаружили хоть какой-то «трофей». Хоня с Шурой одежду успели утопить в реке, а деревяшки разбили о рельсы и камни — чудом избежали расправы.

4 апреля 1945 года целую ночь грохотала канонада, узники прятались в бомбоубежище. Утром вышли — жуткая тишина. Бараки разрушены, нет полздания столовой. Немцы покинули лагерь — сбежали.

Откуда-то сверху, с горы, спускались люди, что-то радостно кричали. Это были американцы, много темнокожих. Пленные попрятались в оставшиеся бараки. Вдруг заходит темнокожий человек и… протягивает Хоне шоколадку (она тогда очень худенькой была, видно, жалко ему ее стало).

Более десяти дней отдыхали, потом всех на грузовиках повезли к Эльбе, передали советским войскам. Сразу после освобождения один солдат дал Хоне листочек бумаги и карандаш и сказал, чтобы написала родным письмо. Она так и сделала. И письмо дошло!

Сестра получила его и побежала через всю деревню на поле, где женщины перебирали  картошку. Читали все и плакали, поздравляли родных. Как мало, оказывается, надо для счастья — три строчки: «Жива, здорова, скоро приеду».

Приехала Афанасья  в родные Боханы в августе 1945 года и сразу на работу в колхоз. Так всю жизнь и проработала здесь. Много всего пришлось пережить. Муж рано умер. Выросли дочь и два сына, получили хорошее образование. У бабушки Хони 5 взрослых внуков, 6 правнуков. Дети и внуки заботятся о ней — только живи да радуйся, но здоровья нет. А воспоминания порой нахлынут — похолодеет все внутри…

Этот очерк посвящен моим дорогим землякам. Совсем недавно тихо, незаметно они завершили свой земной путь. Но по-прежнему живут в моей памяти и будут жить в памяти детей, внуков, правнуков.

Print Friendly, PDF & Email

НЕТ КОММЕНТАРИЕВ

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ